Неточные совпадения
И драли же! покудова
Не перестали лаяться,
А
мужику не лаяться —
Едино что
молчать.
Пошли порядки старые!
Последышу-то нашему,
Как на беду, приказаны
Прогулки. Что ни день,
Через деревню катится
Рессорная колясочка:
Вставай! картуз долой!
Бог весть с чего накинется,
Бранит, корит; с угрозою
Подступит — ты
молчи!
Увидит в поле пахаря
И за его же полосу
Облает: и лентяи-то,
И лежебоки мы!
А полоса сработана,
Как никогда на барина
Не работал
мужик,
Да невдомек Последышу,
Что уж давно не барская,
А наша полоса!
«Куда?..» — переглянулися
Тут наши
мужики,
Стоят,
молчат, потупились…
Уж ночь давно сошла,
Зажглися звезды частые
В высоких небесах,
Всплыл месяц, тени черные
Дорогу перерезали
Ретивым ходокам.
Ой тени! тени черные!
Кого вы не нагоните?
Кого не перегоните?
Вас только, тени черные,
Нельзя поймать — обнять!
Мужики ему в пояс, — только
молча: заробели, знаете.
Лесник не говорил ни слова;
мужик тоже
молчал и только головой потряхивал.
Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе слово во что бы то ни стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза, худые члены… Девочка улеглась на полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все
молчали.
Лежёня посадили в сани. Он задыхался от радости, плакал, дрожал, кланялся, благодарил помещика, кучера,
мужиков. На нем была одна зеленая фуфайка с розовыми лентами, а мороз трещал на славу. Помещик
молча глянул на его посиневшие и окоченелые члены, завернул несчастного в свою шубу и привез его домой. Дворня сбежалась. Француза наскоро отогрели, накормили и одели. Помещик повел его к своим дочерям.
Захарий скрылся.
Мужики,
молча выслушав объяснения Самгина, пошептались, потом лысый, вздохнув, сказал...
Лошади бойко побежали, и на улице стало тише.
Мужики, бабы, встречая и провожая бричку косыми взглядами,
молча, нехотя кланялись Косареву, который, размахивая кнутом, весело выкрикивал имена знакомых, поощрял лошадей...
Мужики стояли
молча, обнажив лысые, лохматые и жирно смазанные маслом головы, а под разноцветно ситцевыми головами баб невидимым дымом вздымался тихонько рыдающий шепоток молитв.
Парень не торопясь поймал багор, положил его вдоль борта,
молча помог хромому влезть в лодку и сильными ударами весел быстро пригнал ее к берегу. Вывалившись на песок,
мужик, мокрый и скользкий, разводя руки, отчаянно каялся...
Самгин кратко рассказал о воззвании кадетской партии;
мужики выслушали его
молча, а лысый удовлетворенно вскричал...
Остались с Митей одни
мужики и стояли
молча, не спуская с него глаз.
Скакали уже почти час. Митя
молчал, а Андрей, хотя и словоохотливый был
мужик, тоже не вымолвил еще ни слова, точно опасался заговорить, и только живо погонял своих «одров», свою гнедую, сухопарую, но резвую тройку. Как вдруг Митя в страшном беспокойстве воскликнул...
Мужик же поглядывал на него
молча и лукаво, с каким-то обидным спокойствием, даже с презрительным каким-то высокомерием, как показалось Мите.
А
мужики ласково и лукаво улыбались
молча: «Балует барышня, — как будто думали они, — с ребятишками да с бабами возится! ишь какой пустяк носит им! Почто это нашим бабам и ребятишкам?»
Мужики сидели смирно и
молча, по очереди опускали ложки в чашку и опять клали их, жевали, не торопясь, не смеялись и не болтали за обедом, а прилежно, и будто набожно, исполняли трудную работу.
Оба
молчали, не зная, что сталось с беседкой. А с ней сталось вот что. Татьяна Марковна обещала Вере, что Марк не будет «ждать ее в беседке», и буквально исполнила обещание. Через час после разговора ее с Верой Савелий, взяв человек пять
мужиков, с топорами, спустился с обрыва, и они разнесли беседку часа в два, унеся с собой бревна и доски на плечах. А бабы и ребятишки, по ее же приказанию, растаскали и щепы.
Мужик видит и бледнеет, ставит шляпу у ног и вынимает полотенце, чтоб обтереть пот. Судья все
молчит и в книжке листочки перевертывает.
Начальство знает все это, губернаторы прикрывают, правительствующий сенат мирволит, министры
молчат; государь и синод, помещики и квартальные — все согласны с Селифаном, что «отчего же
мужика и не посечь,
мужика иногда надобно посечь!».
Дед стоял, выставив ногу вперед, как
мужик с рогатиной на картине «Медвежья охота»; когда бабушка подбегала к нему, он
молча толкал ее локтем и ногою. Все четверо стояли, страшно приготовившись; над ними на стене горел фонарь, нехорошо, судорожно освещая их головы; я смотрел на всё это с лестницы чердака, и мне хотелось увести бабушку вверх.
— Не побрезгуйте, Данило Тихоныч, деревенской хлебом-солью… Чем богаты, тем и рады… Просим не прогневаться, не взыскать на убогом нашем угощенье… Чем Бог послал! Ведь мы
мужики серые, необтесанные, городским порядкам не обвыкли… Наше дело лесное, живем с волками да медведями… Да потчуй, жена, чего
молчишь, дорогих гостей не потчуешь?
Мужики угрюмо
молчали и осматривали внимательно признаки взлома. Вдруг один из них разыскал следы под окном. Следы были сапожные, и правый давал ясный отпечаток сильно сбитого каблука…
Мужики ходят в «постолах». Сапоги — обувь панская. И они недвусмысленно косились на правый каблук гордого пана… В этой щекотливой стадии расследования пан Лохманович незаметно стушевался…
—
Молчи ты, необразованный человек! — сказал он, —
мужик!
Понятые
молчали. Высокий
мужик как будто бы хотел что-то возразить, но, кажется, не посмел.
Мужики из селенья стояли
молча и мрачно смотрели на все это. Сотский связал руки старику своим кушаком, а старухе — своим поясом.
Прочие
мужики ухмылялись и усмехались, и один только высокий
мужик шел все
молча, не улыбнувшись и, видимо, стараясь даже отставать от идущих.
Мужики некоторое время
молчали, — и только один или двое из них произнесли неполным голосом...
— Что особенное? Все вон она знают!.. Что они
молчат! — проговорил старик, указывая на прочих
мужиков.
Аннушка так устала, что не могла даже ответить Слепню приличным образом, и
молча поплелась по плотине. Было еще светло настолько, что не смешаешь собаку с человеком. Свежие осенние сумерки заставляли ее вздрагивать и прятать руки в кофту. Когда Аннушка поровнялась с «бучилом», ей попался навстречу какой-то
мужик и
молча схватил ее прямо за горло. Она хотела крикнуть, но только замахала руками, как упавшая спросонья курица.
Окулко косил с раннего утра вплоть до обеда, без передышки. Маленький Тараско ходил по косеву за ним и
молча любовался на молодецкую работу богатыря-брата. Обедать Окулко пришел к балагану,
молча съел кусок ржаного хлеба и опять пошел косить. На других покосах уже заметили, что у Мавры косит какой-то
мужик, и, конечно, полюбопытствовали узнать, какой такой новый работник объявился. Тит Горбатый даже подъехал верхом на своей буланой кобыле и вслух похвалил чистую Окулкину работу.
Ефим принес горшок молока, взял со стола чашку, сполоснул водой и, налив в нее молоко, подвинул к Софье, внимательно слушая рассказ матери. Он двигался и делал все бесшумно, осторожно. Когда мать кончила свой краткий рассказ — все
молчали с минуту, не глядя друг на друга. Игнат, сидя за столом, рисовал ногтем на досках какой-то узор, Ефим стоял сзади Рыбина, облокотясь на его плечо, Яков, прислонясь к стволу дерева, сложил на груди руки и опустил голову. Софья исподлобья оглядывала
мужиков…
Вспыхнул огонь, задрожал и утонул во тьме.
Мужик подошел к постели матери, поправил тулуп, окутав ее ноги. Эта ласка мягко тронула мать своей простотой, и, снова закрыв глаза, она улыбнулась. Степан
молча разделся, влез на полати. Стало тихо.
Софья, побледнев,
молчала, не отрывая глаз от
мужиков.
Толпа вздрогнула, но
молчала. Передние, совершенно
молча, внимательно огляделись вокруг себя: никто не пал, никто не стонет — все живы, целы, стоят, как стояли. Первая минута смущенного смятения минула.
Мужики оправились.
— Так вот, слышишь, любезный, что сам царь повелевает! — строго обратился Свитка к
мужику, высказавшему некоторое сомнение. — Ты, значит, ослушник воли царской!.. За это в кандалы!.. За это вяжут да к становому нашего брата, а ты, значит,
молчи да верь, коли это пропечатано!
Бабушка принесла на руках белый гробик, Дрянной
Мужик прыгнул в яму, принял гроб, поставил его рядом с черными досками и, выскочив из могилы, стал толкать туда песок и ногами, и лопатой. Трубка его дымилась, точно кадило. Дед и бабушка тоже
молча помогали ему. Не было ни попов, ни нищих, только мы четверо в густой толпе крестов.
Неподалеку в стороне, у корней старой ели, сидел на промерзлой кочке Сухой Мартын. Он с трудом переводил дыхание и, опершись подбородком на длинный костыль,
молчал; вокруг него, привалясь кто как попало на землю, отдыхали безуспешно оттершие свою очередь
мужики и раздраженно толковали о своей незадаче.
Мужики, ища виноватого, метались то на того, то на другого; теперь они роптали на Сухого Мартына, что негоже место взял. Они утверждали, что надо бы тереть на задворках, но обескураженный главарь все
молчал и наконец, собравшись с духом, едва молвил: что они бают не дело, что огничать надо на чистом месте.
И пошли выкладывать. Секретарь старательно записывал, что рассказывали
мужики. Учитель сидел понурившись и
молчал.
Но Матвей уже не мог слушать, его вместилище впечатлений было не ёмко и быстро переполнялось. На солнечном припёке лениво и
молча двигались задом наперёд синие канатчики, дрожали серые шнуры, жалобно скрипело колесо и качался, вращая его, квадратный
мужик Иван. Сонно вздрагивали обожжённые солнцем метёлки лошадиного щавеля, над холмами струилось марево, а на одной плешивой вершине стоял, точно в воздухе, пастух.
По двору тихо бродил Шакир, вполголоса рассказывая новому дворнику Фоке, где что лежит, что надо делать. Фока был
мужик высокий, сутулый, с каменным лицом, в густой раме бороды, выгоревшей досера. Он смотрел на всё равнодушно, неподвижным взглядом тёмных глаз и
молча кивал в ответ татарину лысоватой острой головой.
Не раз на глаза навёртывались слёзы; снимая пальцем капельку влаги, он, надув губы, сначала рассматривал её на свет, потом отирал палец о рубаху, точно давил слезу. Город
молчал, он как бы растаял в зное, и не было его; лишь изредка по улице тихо, нерешительно шаркали чьи-то шаги, — должно быть, проходили в поисках милостыни
мужики, очумевшие от голода и опьяняющей жары.
Попадья при виде его закручинилась и захлопотала об яичнице; деревенские мальчишки столпились вокруг него и смотрели на барина изумленными глазами;
мужики, проходя мимо,
молча снимали шапки и как-то загадочно взглядывали на него; какой-то старик дворовый даже подбежал и попросил у барина ручку поцеловать.
—
Молчи, Марья! — окликнула ее мать. — Ты бы вот завела своего
мужика да и мудрила над ним… Не больно-то много ноне с зятя возьмешь, а наш Прокопий воды не замутит.
Баушка Лукерья угнетенно
молчала. В лице Родиона Потапыча перед ней встал позабытый старый мир, где все было так строго, ясно и просто и где баба чувствовала себя только бабой. Сказалась старая «расейка», несшая на своих бабьих плечах всяческую тяготу. Разве можно применить нонешнюю бабу, особенно промысловую? Их точно ветром дует в разные стороны. Настоящая беспастушная скотина… Не стало, главное, строгости никакой, а
мужик измалодушествовался. Правильно говорит Родион-то Потапыч.
Кожин все время
молчал и пил. Даже Ермошка его пожалел: совсем замотался
мужик.
Вообще народ был взбудоражен. Погоревшие соседи еще больше разжигали общее озлобление. Ревели и голосили бабы, погоревшие
мужики мрачно
молчали, а общественное мнение продолжало свое дело.
Чёрненький
молча передёрнул плечами. Илья рассматривал этих людей и вслушивался в их разговор. Он видел, что это — «шалыганы», «стрелки», — люди, которые живут тёмными делами, обманывают
мужиков, составляя им прошения и разные бумаги, или ходят по домам с письмами, в которых просят о помощи.